Деревня 0


Наш дед Василий Титович Хурнов и бабка Евдокия Нестеровна прожили жизнь в деревне Осокино Невельского района Великолукской области, что в полутора километрах от реки Ловать, пятидесяти от города Невеля, на десять больше до города Великие Луки.

Судьба их не баловала; отслужив в первую мировую, получив солдатский георгиевский крест, дед заимел крепкое хозяйство, к тридцатому году раскулачен, выслан, правда один, жену, двух сыновей и двух дочерей оставили в деревне, работал в Сибири и вернулся за пять лет до новой войны, нажив себе грыжу.

На отечественную, его не призвали по возрасту и здоровью, забрали сыновей, оттуда не вернувшихся, только фотографии на стене в рамочке, напоминают, что они существовали.

Одной из дочек, Надежде, нашей матери, перед самым началом войны, удалось попасть в Ленинград, а так как эвакуировали в первую очередь коренных жителей и детей, то она все годы войны провела в Ленинграде, работала в пекарне, познакомилась и вышла замуж за отца, в сорок четвертом году в Сестрорецке родила сына, в сорок седьмом , уже работая в типографии в Павловске, другого.

Вторая старшая дочь Анна, вышла замуж и переехала жить в деревню Никулино, что в восьми километрах от Осокино, с мужем ее Никитой Максимовичем Крутенком нажили троих сыновей, старшего моего одногодка сорок четвертого года, среднего и младшего на два и на четыре года младше.

Дед с бабкой, оставаясь одни имели в хозяйстве: хорошо срубленную избу, с покрытой соломой крышей, палисадником с цветами и кленом под окнами, смотревшими на дорогу, крыльцом на двух плоских гранитных глыбах , двором десять на четыре метра с задней стороны избы, за которым хлев для коровы, восьми овец и свиньи, охраняемый беспородным лохматым псом Марсиком на цепи, дальше назад, расширяясь влево и вправо яблоневый сад и огород, вплоть до небольшого до двадцати метров в широком месте , вечно пересыхавшего летом пруда, поросшего осокой, с глубоким колодцем с нижнего края с коричневатого цвета и болотным привкусом водой, используемой в основном для полива и бани, стоящей на более высоком дальнем берегу пруда.

Молоко от коровы в основном сдавалось в колхоз, часть бабка перерабатывала в масло, используя, изготовленную дедом маслобойку: деревянный бочонок в диаметре всего пятнадцать сантиметров длиной с полметра, с открывающимся верхним донцем, в центральное отверстие которого вставлялась толкушка из куска обкоренного елового ствола, части прямого участка до места, где в четыре, а то и пять сторон, расходились , обрезанные на пять-шесть сантиметров ветки, собственно и служившие для сбоя масла при движении толкушки вверх-вниз и повороте вокруг оси.

Для увеличения срока годности масло смешивали с творогом и солью, формовали в твердые лепешки до пяти сантиметров толщиной и расходовали по мере необходимости. Доходной статьей деда были мед и яблоки, мед продавался всегда по хорошей цене, в хозяйстве имелся сепаратор, , почти ежегодно получалось до двадцати килограммов меда и один-два килограмма чистейшего воска. С яблоками несколько хуже, их возили продавать в Невель, что из за значительного расстояния и невозможности самому стоять на базаре за прилавком, снижало их ценность.

Зато , родственники снабжались яблоками даже зимой, наряду с белым наливом, сладкими летними сортами, в саду росла «титовка», «бородинка» и другие сорта антоновки, легко хранившиеся до самой весны.

Как правило, мы получали из деревни посылки в январе-феврале, даже закрытые они излучали ароматный запах, на дне лепешка масла, воск для натирки пола, сушеные грибы и рыба, засахаренный мед, сверху яблоки.

Взамен посылали крупу, сахарный песок, макароны, конфеты.

Раз в два года стригли овец ножницами , миниатюрную копию которых,можно сейчас купить в магазине, где продают шейные принадлежности, шерсть или белесого, или темно коричневого цвета скручивалась бабкой на старинном деревянном станке в нить и сматывалась в клубки, часть шерсти уходила на валенки, отличающихся от городских магазинных, необычайной легкостью и мягкостью.

Свежее мясо появлялось на столе только тогда, когда резали свинью или лишнего барана, да и тогда большую часть засаливали в бочку, добавляя солонину в супы в течение года. Хлеб, ввиду нерегулярности его появления в магазине, удаленном от деревни на три километра, пекли сами из ржи, выращенной на огороде, перемолотой на ручной мельнице в сенях, где стояли два жернова из камня с деревянной ручкой, один конец которой, закреплен к краю верхнего камня, другой сверху в просверленном в доске отверстии, совпадающим с центром вращения жерновов.

Хлеба, до полуметра в диаметре, с отпечатавшимися снизу на корочке кленовыми или дубовыми листьями, подкладываемыми под лепешку перебродившего теста, выпекали в русской печи. В качестве угощения, бабка пекла ржаные лепешки, сверху покрытые картофельным пюре толщиной с палец, обмазанным гусиным пером яичным желтком.

Приготовленная в печи обыкновенная картошка или топленое молоко, превращались в лакомство, а запеченная в ржаное тесто рыба ( «рыбник» ) щука, линь или лещ, и вовсе деликатес, какого не встретишь и в ресторане.

В сенях, в холодке, всегда стояла бочка с квасом, настоянным из хлебных корок, таким кислым и вкусным, что приходя с улицы непременно хотелось его напиться.

Особой заботой и разборчивостью в еде , пользовалась свинья, ей нужна еда мелкой консинтенции, летом на болоте в четырех километрах от деревни, выдирали с корнем охапки сочного растения «бобовник», рубили его в деревянном корыте сечкой до образования однородной зеленой массы, полученная «хряпа « с добавкой вареной картофельной шелухи являлась любимой едой свиньи.

Зимой дед делал для колхоза деревянные грабли; черенок ( ручку ) граблей из елки, толстый конец которой внизу надрезался пилой на двадцать сантиметров, две половинки раздвигались на десять сантиметров и вставлялись в отверстия, просверленные в державке граблей из клена, в которую так же в отверстия, вставлялись перпендикулярно по отношению к черенку, зубья из дуба, в концы половинок черенка и зубья, вошедшие в державку на всю ее толщину забивались с обратной стороны маленькие клинья, что обеспечивало надежность крепления.

Зимой же , он делал заготовки для дуг из ивы и полозьев саней из березы, а летом перед нашим приездом, вымачивал их и , зажав заготовки в специальные козла, заставлял нас осторожно гнуть, согнутые вязал толстой проволокой и ставил на просушку.

Из дерева он умел делать: долбленые корыта, кадки, улья для пчел, колеса с ободом и спицами, обшиваемыми потом кузнецом полосой железа.

Река Ловать, пройдя пятьсот тридцать восемь километров, вместе с Полой, Мстой, шелонью, впадает в озеро Ильмень в Новгородской области, а вытекает из него река Волхов. Как правило, за некоторым исключением, один берег Ловати пологий, другой крутой.

От Осокино к Ловати, от опушки с березками и елками, через сосновый бор до километра шириной, ведут противопожарные просеки, со временем превратившиеся в тропы и выходят в разные места на реке , для постороннего странно поименованные: прайнище, острица, шугачевская и жигаревская глащапиха, полоски, углы.

Однако, каждое название придумано со смыслом; берег прайнища-болото без воды, по нему идешь, как по туго натянутому брезенту, прогибающемуся под ногами, провалиться не позволяют переплетенные и сросшиеся корни дерна, но стоит пробить его палкой и появляется вода.

Острица получила название оттого, что в этом месте река поворачивает назад, берег представляет полоску с острым углов, вдающуюся в зеркало воды, в углах –река течет по п-образному руслу и берег образует два угла.

Ловать богата рыбой, водятся : окунь, плотва, щука, линь, лещ, язь.

Приезжая в деревню, большей частью в июне, редко в июле или августе, заранее покупали леску, крючки и грузила, для удилища в первый же день приезда на опушке срезали молодые березки длиной в три метра, освобождали их от коры и, поначалу тяжелая удочка, высохнув, через неделю становилась легкой и удобной, поплавки вырезали из сосновой коры в виде сильно удлиненного ромба с отверстием для лески посередине, а со стороны поплавка , погруженной в воду, леска пропускалась сквозь кольцо из кусочка гусиного пера, надетого на конец поплавка и, тем самым, можно передвигать поплавок по леске, устанавливая нужную глубину погружения крючка с наживкой.

Дед, к нашей ловле рыбы на удочку, относился, как к забаве, в самом деле, встав в пять-шесть утра и, проведя на берегу или на лодке три-четыре часа, удавалось в лучшем случае наловить полтора-два килограмма не очень крупных окуней или плотвы: облицы, красницы, черноперки или подлещика. Он же с дальним родственником из села Борисоглебск, расположенном в трех километрах от Осокина на самом берегу Ловати, плавал ночью на лодке вниз по течению до одного из озер, сплошь заросшего окуневой травой и водяным орехом, глубиной по всей поверхности от одного до двух метров, места ночевки лещей и линей.

Тихо продвигаясь на лодке, отталкиваясь от дна веслом, лучом фонаря пробивали толщу воды и , увидев толстую спину спящего линя или чуть потоньше леща ( попадались и щуки ), били их самодельной острогой.

Такая добыча с нашей несравнима, лещ весом в полтора-два килограмма по размерам с крышку кадки для засолки огурцов, каждая медного цвета чешуйка на нем величиной с ноготь большого пальца взрослого человека.

Так же, как и к ловле рыбы на удочку, в деревне относились к сбору грибов, которых в лесу видимо-невидимо: красные и желтые сыроежки, подберезовики, подосиновики, лисички, маслята ( их называли «козлята» ), и, наконец, белые.

Местные, собирали только белые, но не такие, когда снизу шляпки желтая окраска, а только боровики, у которых шляпка шаровидной формы и снизу ослепительно белая.

Грибов бывало сказочно много, один раз набрали красных сыроежек и вдруг вышли на поляну, усеянную красными шапками подосиновиков, пожертвовали сыроежками, а сев отдохнуть в полукилометре от того места на мягкий упругий мох в бору , услышали под собой хруст, раздвинули руками мох и обнаружили на пространстве до пяти метров в поперечнике до ста боровиков, пожертвовали и подосиновиками.

Ягоды в основном привлекали приезжих, местными собирались брусника и клюква, а земляника в июне, которой краснели все взгорки вокруг деревни, изрезанные окопами последних войн, малина, черника и гонобобель ( голубика ) в лесу считались непопулярными.

Впутывалась меркантильность; продать , собранные ягоды, нельзя из за удаленности, варенье не варили по отсутствию сахарного песка, да и некогда в июне-июле собирать ягоды, а в августе –сентябре уже посвободнее, брусника и клюква мочилась в бочках без сахара и отлично сохранялась.

Зато то ,что могло приносить «живые» деньги, заготавливали с охотой.

Дед ежегодно доставлял в Великие Луки воз, нагруженный ивовой корой.

Кору обдирали с ивы полосами шириной три –пять сантиметра, сворачивали в продолговатые клубки, отчасти, чтобы уменьшить объем, отчасти, чтобы кора сильно не пересыхала, так как платили за нее по весу.

Из ивовой коры плели лапти для себя, ходили в них на покос , в лес, на болото, резиновые сапоги успехом не пользовались, охотнее носили галоши, летом на босу ногу, зимой , размера на два больше, на валенках.

Жизненное кредо деда выражалось в одном слове «робить» ( смесь русского и белорусского работать ), в этом у него основной жизненный интерес, с утра до вечера он всегда что-то делал, отдыхал в полдень после обеда, сидя за столом, положив голову на руки, впадал в дремоту часа на два.
Его врагом был сосед слева Титок, ( справа от надела лежала дорога ) такой же старый, как и он, и тоже , подвергнувшийся раскулачиванию, но откупившийся от службы в первую мировую.

Спор у них шел из за границы между участками; Титок , на год раньше вернувшийся из ссылки, пользуясь беззащитностью бабки Евдокии Нестеровны ( сыновья тогда проходили срочную службу в армии ), перенес забор из забитых в землю кольев с положенными на них перекладинами из стволов ольхи на метр на территорию деда,

тот вернувшись пытался восстановить справедливость, но с запозданием, правление колхоза от решения по границе земельных участков уклонилось.

Дед выжидал несколько лет, выбрал момент, когда Титка мобилизовали на месяц на подвоз фуража и установил два забора, так, что один на полметра залез на территорию Титка, другой на полметра на его территорию, а между заборами межа в один метр.

Вернувшись Титок не стал ничего предпринимать, но каждый раз их встречи заканчивались взаимными оскорблениями, однако, до драки не доходило, не позволял возраст. Дед умер на год раньше Титка, тот был на похоронах, плакал старческими слезами, поучаствовал в разметке досок для гроба, отбивая линии натянутой веревкой, измазанной сажей, а когда приехали на кладбище под Борисоглебском, изрядно хлебнув дорогой браги, оступясь, свалился в свежевырытую для деда могилу, что в глазах всех послужило плохой приметой.

Сегодня в деревне все изменилось; провели электричество, через Ловать в Борисоглебске перекинули вместо деревянного железобетонный мост ( и рыба ушла), пустили утром и вечером рейсовый автобус до Великих Лук, в лесу, где раньше ничего нельзя найти , кроме заржавленных гильз, мин и касок и других примет прошедшей войны, появился городской мусор: консервные банки, бумага, полиэтиленовые пакеты, грибов и ягод на всех уже не хватает, большая часть деревень исчезла, хочется тешить себя надеждой, что Осокино устояло, уж очень , несмотря на название хорошее место для людей, лошадей, коров, овец-словом для всего живого!

Н. Коновалов

Японские vrf системы кондиционирования для зданий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *