Беглый каторжник 0


По приютам я с детства скитался,
Не имея родного угла…
Ах, зачем я на свет появился,
Ах, зачем меня мать родила..

Иногда эту песню в подпитии затягивал мой дед. Я ее слушала с детства, вместе с «На палубу вышел…» и какими-то дремучими тягучими вологодскими плачами. У него был изумительный для пожилого человека чистый и сильный голос. Но когда начинались песни про беспризорников, бабка стучала ладонью по ближайшей твердой поверхности: «Хватит, никому не интересны твои сиротские сантименты, беглый ты каторжник». Я тогда была совсем маленькая и почти ничего не понимала, иначе мне было бы интересно. Вот и теперь, когда я пытаюсь по кусочкам восстановить из своей памяти все, что я знаю и помню о «беглом каторжнике», я очень жалею, что не слышала ни крупицы – от него самого. Только от бабки, которая в силу своего характера, умела и умолчать, и прибавить что-то, если ей это казалось необходимым. Победивший соцреализм, словом.

Он родился в двадцать восьмом году. В семье «бывших», польских дворян, невесть как очутившихся в Вологодской губернии и осевших там в именьице, недалеко от Вологды, километров сто куда-то вглубь. Гордые шляхтичи вполне себе ассимилировались среди местного окающего населения и пробавлялись изготовлением водок и настоек на местных ягодках и корье. Домашнее производство, и никаких тебе театральных сезонов в Петербурге. Денег не было. Впрочем, в доме была недурная библиотека и даже рояль. Грянула революция, семья, состоявшая на тот момент из родителей деда и его сестрицы, а так же всяческих «помощников» и прочих прихлебателей, переместилась в какую-то избенку, в именьице разместился совет рабочих и крестьян, или как там это называлось. Впрочем, все прошло тихо, мирно, их до 19-го года и не трогали почти, ибо следы дворянства на фоне честного труда по изготовлению водки, а так же щедрое опаивание пришлых комиссаров результатами домашнего производства, затерялось в общей суматохе и неустройстве того времени. Как-то прожили до тридцать третьего или тридцать четвертого года. А потом кому-то же нужно было лес на севере валить и тачку из шахты выкатывать! И моему прадеду не повезло. Его отправили в места не столь отдаленные по решению «тройки», не по кулацкой статье, а за контрреволюцию, шпионаж и подрывную деятельность. Его звали Адам, и, кажется, именно это стало поводом к статье. Мать с сестрой отправились за ним, а маленького Павла отправили в детский дом детей врагов народа. Сестра Шура, урожденная Ядвига, каким-то образом дожила до поселений и после выбралась даже в Петербург, одной ей известными способами, от нее, собственно, и исходила вся та ничтожная семейная история, потому что деду было четыре года, и помнить он ничего, кроме молитвы на польском языке не мог. Да, как и молитву-то он запомнил, и как не потерялись они спустя столько лет, мне удивительно до сих пор. Деду не очень весело и сытно жилось в детском доме, тем более ЧСВР, и вполне очевидно, но весьма и весьма труднопредстваимо, что он оттуда сбежал. Дело было на севере, рядом с той же Вологдой, и убежать из такой «детской зоны» было делом не простым, даже не столько убежать, сколько выжить в нечеловеческих условиях, в холоде, без одежды и еды. Но дед был не промах, и каким-то образом пробрался к вокзалу, тому самому, откуда на путь к светлому будущему отбыли незадолго до того его родители и сестра. И началась новая жизнь. Он встретил «вождя и учителя», хорошего такого, надежного вора, который научил его воровать в поездах. Их было несколько таких мальчишек с тяжелым прошлым и отсутствующим будущим. Что еще оставалось делать: воровать. Дед был очень ловкий и сообразительный, к началу войны он уже командовал «младшими», распределял обязанности и держал ответ только перед старшим вором. Который, кстати, выучил его читать и писать, играть на гитаре, поощрял тягу к чтению, поощрение заключалось в том, что не отбирал украденные среди прочего барахла книжки, оставлял их для желающих. Желающих было не много, дед и только. Грянула война и артель развалилась. Дед, знакомый с правилами выживания на железной дороге, отправился от греха подальше в Сибирь, промышляя по дороге единственным ремеслом, которым владел, но уже для собственного прокорма. В середине войны жил в какой-то деревне ближе в Дальнему Востоку у одинокой женщины, которая его приютила. Эту безвестную он называл «мама», хотя даже имени ее, кажется, не помнил. Во всяком случае бабка ничего про эту «маму» не знала.
К концу войны выправил себе поддельную метрику и крестьянским сыном Зеленовым Павлом Александровичем отправился в доблестную армию на Дальний Восток. Удивительно, но он прекрасно помнил, как его зовут, и даже новую фамилию изменил минимально – уж больно предательским было окончание в польской фамилии Зеленский. Эту фамилию сейчас ношу и я, и вряд ли буду менять, если только не придется подделать документы. К слову сказать, подделка метрик вообще ничем сверхъестественным ни для деда, ни для бабки не являлась. Надо было выживать, вот и все. Вспоминаю разговор на кухне, когда моя мама, переживая, что подтягивая результаты опыта под необходимый результат, переписала пару лабораторных карточек и заменила их, и места себе не находила. И бабка заходилась хохотом, приговаривая: «Оленька, главное, что паспорт у тебя настоящий. Остальное – игрушечки».
Так вот, в доблестной советской армии, на тихоокеанском флоте, вторгся в ряды честных советских граждан мой дед. Ряды потеснились и чудом пропустили его. Время было тяжкое, послевоенное, неразбериха и сыграла на руку. А еще талант договариваться и, если требуется, пригрозить. Дед служил на дизельной подводной лодке. Я, маленькая, никак не могла запомнить это слово и называла лодку «механической», что его страшно и горько обижало. На этой лодке дед умудрился закончить школу-десятилетку, и даже бы остался служить дальше. Но за отличные успехи его отправили учиться в Ленинград. Сначала в какой-то техникум, затем в институт путей сообщения, но, видимо, железная дорога так ему осточертела, что он спасся на спец. факультете нынешнего архитектурно-строительного института. Его и закончил. Далее – морское ведомство переправило его в ряды военных строителей. В Ленинграде же он встретил мою бабку, которая, работая тогда в Прибалтике, навещала сестру Фаину и перетряхивала пыльный шкаф своих любовников на предмет устройства добропорядочной жизни. А тут как раз доблестный офицер с перспективами и ясностью во взгляде. Кстати первые несколько лет семейной жизни они старательно друг другу врали: бабка рассказывала, что отец и мать, трудовые люди, умерли своей смертью в блокаду, дед рассказывал про голодомор и скитанья. На всякий случай, оба были научены не говорить лишнего.
Дед закончил военную службу в чине полковника, состоял в партии, и пиком его карьеры было командование всей хозяйственной частью сев.зап.военокруга. Он был талантливейший организатор, и, случись ему родиться в другое время, затмил бы славу многих бизнесменов-промышленников сегодняшнего дня. Одно плохо — пил он много, что его и сгубило. А просто сердце не выдержало, так и заснул в лифте, со счастливой улыбкой на лице. На похоронах было больше ста человек. «И откуда они все повылазили» — удивлялась бабка, которая терпеть не могла его широкую душу. Он был душа компании, все его любили, и не было ни одного, наверное, человека, которому он бы не помог «чем мог», а мог он многое. В частности, все дороги на нынешней нашей даче, проложены и устроены его силами. Или дом, в котором сейчас живет моя семья, построен среди прочих силами его строительного подразделения. Все его звали ПалСаныч, и в детстве я думала, что это и есть его имя. Я его почти не помню, и почти не знала. Сначала я его боялась, а потом ему уже было не до меня, к концу жизни он очень замкнулся и жил своей жизнью внутри семьи.

На груди его светился профиль Сталина, и партбилет он хранил как святыню рядом с образком Святого Николы в нагрудном кармане пиджака.

Закончить надо цитатой, которую я недавно и неожиданно для себя обнаружила:

– Ну и дура ты, Маша! У вас все мировое зло – советская власть. А у нее одного брата убили красные, другого – белые, в войну одного – фашисты, другого – коммунисты. Для нее все власти равны. Дед мой Степанян, аристократ и монархист, денег послал осиротевшей девчонке, послал все, что в доме тогда было. А отец женился на матери… пламенный, извините, революционер… женился по одному Медеиному слову – Леночку надо спасать… Что для нее власть? Она верующий человек, другая над ней власть. И не говори никогда, что она чего-то боится…
(с) Улицкая, Медея и ее дети

Ирина Зеленова.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *