Бабка 0


Я очень жалею теперь, что у меня не хватало ума, возраста или опыта, или всего вместе – записывать за ней. Ну, да и она так редко рассказывала, и в такие неподходящие моменты: в троллейбусе, на рынке, на кухне за мытьем посуды, так это случайно и обрывочно произносилось, что, возможно, и записей никаких не вышло бы, приди мне в голову взять карандаш в руки. Да и сколько мне было лет – десять, одиннадцать, двенадцать. Совсем мало, чтобы что-то сообразить на будущее. Тогда живешь только сегодня и немного завтра, если, ложась спать, предвкушаешь, как пойдете кататься на лыжах или что начинаются школьные каникулы.

У нее была удивительная судьба, изломанная жизнь и отвратительный характер. Мало, кто любил ее, в некоторые моменты – только я и папа. Мама уж точно нет, у них это было взаимно, и она маме изрядно жизнь подпортила своими едкими комментариями и какой-то языческой злобой. Уж не знаю, почему, наверное, ревновала к сыну, ко мне, к лучистому счастью из ее глаз, мама очень хорошенькая была в молодости, прямо картинка из журнала.

Ее отец, и, соответственно, мой прадед, Отто Дитрих Шульц приехал в Россию скорее всего в десятом году, окрыленный идеями каких-то туманных свобод, счастья народа и прочей социалистической чепухой. Она говорила: «мне непонятно, почему из всех глубоко несчастных идиотских стран он выбрал именно этот морозный угол, в котором никогда ничего нельзя исправить». Он был «доктор по женским болезням», этот Отто. Открыл кабинет на Загородном и принимал пациентов, точнее пациенток. Принимал бесплатно, без обеда и выходных. У него было небольшое состояние – откуп, сделка с его семьей, которая отреклась от яблочка, которое слишком далеко захотело упасть от древа. Он был старший сын в почтенном семействе, жили они в Тюрингии и чем-то торговали, кажется, или чем-то владели, что приносило доход – я не знаю, да и бабка не знала никогда. И вот после Йенского университета у Отто впереди прочное будущее, достаток и добропорядочная жизнь. К тому же старший сын, как я понимаю, получил бы большую часть активов, если б дело дошло до смерти родителей и вступления в права наследства. Но нет, он объявляет о своем решении семье, собирает два чемодана и едет в Россию. Его семья, мягко говоря, усомнилась в правильности решения и, не долго думая, выделила ему некий капитал и попросила более их не беспокоить своим присутствием в правильной буржуазной жизни. Отто, судя по всему, был чудак еще тот. Сказал «спасибо», обнял братьев или сестер, и уехал.

Женился он на финке, которая торговала молоком. Ее звали Анна, и больше о ней ничего неизвестно. Как они познакомились, тоже загадка. И как они разговаривали друг с другом на первых порах своего знакомства? Анна говорила только на финском, плохо понимала по-русски. Отто говорил по-русски не вполне свободно. Он начал принимать больных и за деньги, все-таки семья, перебрались в более просторную квартиру в том же доме, родились близнецы или двойняшки, я не знаю, один из детей умер, второй умрет или сгинет позже, и его имя мне неизвестно, родился мальчик Петер, родилась Фридерика, старшая сестра мой бабки. Так бы и жили, если б не революция. Но революция случилась, и запахло керосином. Сначала им оставили две комнаты из огромной квартиры, потом накрылась вся врачебная практика, и теория стакана воды осталась без поддержки идеалиста-Отто. Кое-как они жили все-таки. Отто делал подпольные аборты, Анна растила детей. Она так и не научилась свободному русскому языку и дети воспринимали ее скорее как домашнюю работницу. Она была тихой, безответной и очень скромной.
В двадцать первом родилась моя бабка, Дагмар. В ее первом документе она записана как Дагмар Дитриковна Шульц. В двадцать восьмом примерно году Отто и Анну с интервалом в два месяца отправляют, куда следует. Сначала забрали Отто, Анна с детьми на руках, обезумев от случившегося и происходящего, тихо плачет и сходит с ума. Но и за ней зачем-то пришли и отправили на просторы сибирские. Она, наверное, умерла очень быстро, так как к тому времени сильно болела уже. Старшие братья тянут лямку, один из них ворует на рынках и в трамваях, погибает в драке от чьего-то меткого удара ножом. Остаются Петер, Фредерика и Дагмар. Непонятно, как и по чьему недосмотру, они живут все в той же квартире, в тех же двух комнатах. Маленькая Дагмар спит на рабочем столе отца. В тридцать первом году Фредерике лет шестнадцать, Петеру, вероятно, восемнадцать лет. Дагмар висит у них на шее, ей десять. Жить не на что, Петер учится в какой-то фабричной школе, Фредерика устраивает судьбу семьи. Она что-то продает и покупает, тоже ходит в какое-то училище, по поддельным документам. Они платят небольшую мзду соседу по квартире за «попечительство», тот выручает иногда. Про это «попечительство» мне так до конца и не ясно, зачем, почему, но имело смысл, вероятно. Фредерика заводит любовника – какого-то мелкого работника парт.аппарата. Она – криминально-торговый талант, и если б не маленькая сестра, карьера ее пошла бы в гору стремительнее. Их не трогают, кому они нужны. Да и кое-какие бумаги удалось выправить благодаря проворству Фредерики. Петер уезжает работать куда-то вглубь России. Или просто уезжает. Причины бабке неизвестны, а сестра не распространялась об этом до конца дней. Дагмар ходит в школу. Их уже зовут по-другому. Фредерику зовут Фаиной, Дагмар – Тамарой. И фамилия у них другая. А сумку с настоящими именами, всеми документами и несколькими фотографиями они утопили в Фонтанке, на всякий случай. Фаина учится на бухгалтера. И все что-то продает и покупает. У нее талант. И сестра на шее, которую надо кормить. И тысяча любовников. Подползает война. Сорок первый год, Тамаре двадцать лет. Она студентка в институте растительных полимеров. Она замужем за иллюзионистом, она сделала два аборта, и у нее есть любовник, а муж пьет водку и бьет ее по лицу. Тамара умеет играть на фортепьяно, помнит чуть-чуть по-немецки и обладает феноменальной памятью. Сестра Фаина работает во Фрунзенском универмаге, что-то как всегда продает, к концу своей карьеры она доросла до директора этого самого универмага. Она уже давно замужем за большим другом мадам Крупской. У нее есть сын и она – алкоголик.
Тамарочкин муж вскоре исчезает из виду, как раз перед самой войной. Ходят слухи, что он перебрался в Финляндию, но Тамара не вникает. Ей полегчало. Они по-прежнему живут на Загородном. Тамара, впрочем, не появляется в этой квартире, меняя кавалеров и адреса, как перчатки. Она не писаная красавица, но ее все любят, а кто-то готов отдать жизнь. Но чужие жизни ей не нужны, со своей бы разобраться. Война застигает Тамару в союзе с каким-то чекистом, как она говорила «этим красным головорезом», и всю блокаду и войну у них пир во время чумы. К ее чести, она никогда не воспользовалась блокадными льготами, которые полагались. «Всю войну я ела белый хлеб и боялась ходить по улицам со своим здоровым румянцем», — говорит она. Война кончается. Тамара учится уже в Техноложке. Чекист(или кто он там) куда-то делся и у нее новая любовь. Тамара закончила Техноложку и уехала в Прибалтику работать на хим.комбинате сменным мастером цеха. На мой вопрос, почему она выбрала химию. Она говорила, что «раст.полимеры» был единственным институтом, куда она не боялась сдавать документы. Жизнь налаживается. Ее уже, вероятно, не посадят и не отправят никуда. Хотя она до сих пор боится заполнять анкеты. Она ведет богемную жизнь, как ей удается совмещать это с работой в цехе? Ну, уж такая женщина. Она знакома с людьми искусства. Ее любят и она молода. Немецкий забыла. Платит взятки, чтобы отстали любопытные. Платит любовью. Она осторожна до предела и никому не доверяет. В начале пятидесятых она понимает, что пора уже и осесть где-то. Первые морщинки, наверное.
Выходит замуж за офицера, который моложе ее на пять лет. Она его никогда не любила, но все ясно, прозрачно, чинно. Они живут в Петербурге. Все на том же Загородном. Сестра Фаина уехала, приумножив недвижимый капиталец до четырех комнат. У сестры Фаины все не очень гладко, но Тамару это уже почти не интересует, они не поддерживают связь. Тамара работает в институте, поступает в аспирантуру. Становится доцентом. Как выясняется, ее муж – ЧСВН. Убежал из детского дома. Подделал документы, послужил на Дальнем Востоке, закончил десятилетку, лиижт, после архитектурно-строительный военный факультет, армия сделала из него человека, да такого, что к концу пятидесятых он заведует всей хоз. частью Северо-Западного военного округа, естественно, состоит в партии. Бабка называет его «беглый каторжник». Дед занимается городским строительством, несколько кварталов в этом городе построены под его руководством. Рождаются дети – мой папа, после моя тетка. Шестидесятые годы. Бояться уже нечего. В последствии из квартиры на Загородном их выселяют, в этом доме сейчас МакДональдс, кстати. Они переселяются в огромную квартиру на Московском, после дед выбирает квартиру на проспекте Ветеранов.

Дети ничего не знают. Им не рассказывают самую интересную часть жизни родителей. Бабка вдруг делается ярой сталинисткой и самым главным воспитательным примером становится общество чистых тарелок.

Прошло много лет и родилась я.
Бабка воспитывает меня этаким «сталинским соколом» и «ленинским орленком», везде таскает с собой. И иногда повторяет: это тебе, Фаина, сатисфакция, подавись, ведьма! Родителям немного не до меня, у них работа и разъезды.

Фаина, кстати, закончила свои дни в психиатрической лечебнице. Под конец жизни полностью потеряла человеческий облик. Когда оттуда звонили, просили забрать старуху домой(муж ее сгинул, а сын умер от алкоголизма), бабка говорила, что ошиблись номером…

Она умерла в 1998-м году, через три месяца после смерти своего мужа, моего деда. Радовалась, что он умер раньше и «вот теперь-то я могу жить так, как хочу». Не долго жила, не долго. За день до смерти ходила в костюме и на каблуках, и красила губы красным. Ей было семьдесят семь лет.

Мне ее очень не хватает.
И на кладбище к ней, в ее день рождения, хожу только я. Она там лежит одна, как и хотела. Мама говорит, что я очень на нее похожа.

Ах да, квартира, которую я купила в этом году и в которой теперь живу, находится от силы в пятистах метрах от того самого дома на Загородном, в котором поселился Отто Дитрих Шульц в далеком десятом году. И это случайность.

{мне очень сложно было восстановить историю в собственной памяти, скорее всего что-то напутала, что-то забыла. в хронологии так же не очень уверена, но если сейчас я уже не твердо помню, то позже будет еще тяжелей. пусть остается так. и спросить мне больше не у кого.}

Ирина Зеленова


Комментарии:

Алкопрост Киргизия читайте здесь .

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *